Советская культура и творческая интеллигенция в послевоенное время и в период оттепели.

Советская культура явилась таким феноменом идеального, которое нашло в себе выражение родовой сущности человека во всей ее полноте
Людмила Булавка,
российский философ

Если советская культура довоенного периода подпитывалась исключительно Октябрем 1917 г., то развитие советской культуры после 1945 года, помимо естественно генеральной линии Октября, получает мощный идейный посыл в виде победы в Великой Отечественной войны. В рассматриваемый двадцатилетний период 1945-1965 гг. жесткая сталинская идеологизация культуры сменяется десятилетним периодом хрущевской оттепели творческого раскрепощения культуры и искусства, который в какой-то степени напоминает время 20-х годов, но в только новых условиях. В условиях, когда культура и сами деятели творческой интеллигенции давно уже были прочно вмонтированы в систему новых социалистических отношений.

Застывшая культура в условиях сурового сталинского изоляционизма

По мнению отечественного философа Л. И. Булавки, советская культура объективно несла в себе мощный заряд освободительного начала и являлась при этом Идеальным советской системы, и что важно, -в ее развитии. Эта мысль глубоко верная. Именно творения советской культуре и искусства того времени, наиболее отвечали всем партийным программам коммунистического строительства, где само существующее реальное советское государство и общество безнадежно отставали. Но так происходило только с теми творениями искусства, которые в наименьшей степени подверглись жесткому прессу партийного идеологического бюрократизма и формализованного диктата соцреализма. А после окончания Великой Отечественной войны, этот партийно-государственный пресс на творчество советских писателей и художников еще больше усилился.

В условиях нового противостояния с Западом и началом эпохи холодной войны, во второй половине 40-х–начале 50-х годов власть провела ряд идеологических кампаний, которые должны были укрепить общество от тлетворного влияния со стороны западной капиталистической культуры и идеологии. В ходе этих компаний насаждался великодержавный советско-русский национализм, с частичной реабилитацией дореволюционного имперского периода России. Некритично подтверждался приоритет России во всех областях знаний и культуры. А русские, вдруг, были объявлены, авторами почти всех научных открытий и изобретений. Также и русская литература, музыка, живопись, архитектура, театр – стали лучшими в мире. Все кто так не считал- объявлены «безродными космополитами» и стали подвергаться гонениям.

В эти годы также усилилась изоляция советской культуры от мировой. В 1948-1949 гг. в Москве были закрыты Музей нового западного искусства и Государственный музей изобразительных искусств имени А. С Пушкина, в которых хранились коллекции произведений западного искусства. Объектами партийной критики стали литература, кинематограф, театр, т.е. сферы культуры, наиболее доступные широким массам. В 1946-1948 гг. последовала целая серия постановлений, в которых публичной травли подверглись известные деятели культуры – М. Зощенко, А. Ахматова, Д. Шостакович, С. Прокофьев, С. Эйзенштейн, В. Пудовкин и др. Все они обвинялись в аполитичности, безыдейности, формализме, пропаганде буржуазной идеологии, низкопоклонстве перед «гниющей» культурой буржуазного Запада.

В этих постановлениях идеолога того времени А. Жданова, содержался привычный призыв к созданию высокоидейных художественных произведений. Однако на практике это означало лишь усиление жесткой регламентации чиновниками над всем процессом художественного творчества и мелочной опеки над авторами. Развернутая послевоенная кампания имела целью «приструнить» не в меру свободолюбивую интеллигенцию, втиснуть ее творчество в прокрустово ложе партийности и социалистического реализма. Причем соцреализма не свободного и творческого, а официального и казенного.

На практике, официальное означало лишь грубое упрощение и мифотворчество. Из одного произведения в другое кочевали расхожие сюжеты о конфликте новатора с консерватором, о превращении отсталого колхоза в передовой, причем выход из трудностей всегда связывался с приходом нового руководителя или перевоспитанием старого (Дружба О.). Даже такой фильм, имевший большой зрительский успех, как «Кубанские казаки» (1950) демонстрировал полуголодной после войны стране неправдоподобное изобилие промышленных и продовольственных товаров, которых якобы можно легко приобрести простому труженику, да еще и без очереди.

В тоже время, по мнению Булавки, неверно представлять всю советскую культуру и искусство сталинского периода (периода настоящих шекспировских страстей) через клишированное зеркало официозного соцреализма, насаждаемого сверху партийно-бюрократическими органами.

Дело в том, что все годы советской власти казенному соцреализму всегда противостоял, другой свободный и творческо-романтический. Идеологические каноны навязывались писателям и художникам сверху. Но одни писатели и художники, подчиняясь этим канонам, создавали свои далеко не лучшие произведения в соответствии с этими канонами - например, парадные портреты Сталина Дмитрия Набалдяна. Другие- создавали шедевры идейно - романтического содержания. Например, картина «Будущие летчики» Александра Дейнеки. А творчество композитора Исаака Дунаевского, вероятно в наибольшей степени передавало, и драматичный и одновременно оптимистичный дух социального творчества культуры позднесталинской эпохи (особенно его музыка из кинофильма «Дети капитана Гранта»).

«Оттепельное пробуждение» советской культуры и творческой интеллигенции

Окончание сталинской эпохи и период государственной и общественной десталинизации, для всей культуры означал приход более демократичного руководства. В 1954 г. был опубликован новый роман Ильи Эренбурга, по которому получила название эпоха десталинизации - «Оттепель». Приметой того времени стала реабилитация осужденных в сталинское время художников и писателей. Посмертно- В. Меерхольд. Публиковались ранее запрещенные стихи Ахматовой, Цветаевой, рассказы Зощенко. Приоткрытие железного занавеса позволило советским деятелям культуры бывать за рубежом. В СССР тогда концертировали лучшие в мире симфонические оркестры.

Вторая половина 50-х–первая 60-х годов – время духовного обновления и общества и культуры. После длительной сталинской заморозки, общественная жизнь закипела бурно- с дискуссиями на острые темы. С оттепелью и исчезновением ряда жестких преград сталинской эпохи, культура и искусство СССР все больше открывались миру. Возникла мода на чтение иностранной литературы, без боязни быть обвиненным в измене Родины и в «безродном» космополитизме. Была восстановлена экспозиция Музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Открывались первые выставки западных художников. Устраивались кинофестивали с участием знаменитых западных киноактеров. Начали издаваться новые литературные журналы. Признанным кумиром читающей публики во времена оттепели был журнал «Новый мир», возглавляемый А. Твардовским.

Самым незабываемым и тяжелым моментом для послесталинского СССР было массовое возвращение миллионов бывших политзаключенных. Так или иначе, возникла проблема для власти: как объяснить обществу и интеллигенции их (освободившихся) постигшую беду? По горьким словам поэтессы Анны Ахматовой, «две России глянули друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили». В 1962 г. по личному разрешению Хрущева было напечатана повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича», открывшая ранее запретную тему сталинских репрессий.

Некоторые из трубадуров хрущевской оттепели (особенно Илья Эренбург) даже считали, что советское не чуждо общеевропейскому. По словам исследователей Петра Вайля и Александра Гениса, сам Эренбург был своеобразным советским европейцем и мечтал присоединить советскую Россию к европейской цивилизации. Но при этом, тот же Эренбург- убежденный противник капиталистического строя и наживы, не считал, что нужно отказываться от социализма. Он верил в великое будущее Советского Союза. И герой его повести «Оттепель убежденно повторял: «Будущее, конечно, принадлежит Советскому Союзу».

В моду для высокой советской интеллигенции входил просмотр итальянского и французского кино, чтение американской художественной литературы. При этом особой популярностью пользовался демократичный писатель Эрнест Хемингуэй, чьи романы широко издавались в Советском Союзе. А в среде творческой и даже рядовой интеллигенции воцарился особый культ бородача Хемингуэя, в виде настоящей моды на его внешность и стиль поведения: грубоватая мужественность, борода, толстый свитер, трубка. И конечно презрение мещанского комфорта. Впрочем, негативной чертой такого подражания явилось пьянство...

Хрущевская оттепель породила небывалый интерес к поэзии. Никогда еще в стране известные поэты, причем в основном молодые: Е. Евтушенко, Б. Ахмадулина, А. Вознесенский, Р. Рождественский и др., не пользовались такой популярностью и славой. Их стихи читали на стадионах, площадях, с эстрады, на дружеских застольях и на встречах влюбленных. Особенную славу имел Евгений Евтушенко, чьи стихи стали настоящим камертоном необыкновенного духовного подъема начала 60-х годов, порожденным общественной верой в скорый коммунизм. Неслучайно в Большой Советской Энциклопедии про Евгения Евтушенко сказано: «В лучших стихах и поэмах Евтушенко с большой силой выражено стремление постигнуть дух современности». А современность тогда казалась просто сказочной.

Советская культура - между коммунистическим идеалом и бюрократическим диктатом

30 июля 1961 г. с выходом новой третьей Программы КПСС, где (было обещано построить коммунизм через 20 лет!) торжественно было объявлено: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» - в стране начался объявленный партией масштабный «переход к коммунизму». Это вдохновили писателей и художников на создание новых произведений, в которых так или иначе проглядывался образ светлого коммунистического будущего. Публицист Шатров тут же нарисовал восторженную картинку обсуждения проекта Программы: «Весть о высшем счастье человека стучится во все двери. Желанный и дорогой гостьей она входит в каждый дом.- Читали?- Слышали?- Мы будем жить при коммунизме!»

Трепетное ожидание скорого и чудесного преображения захватила всех и особенно, конечно же- интеллигенцию. Казалось, что с переходом в царство высшей свободы и справедливости позади, останутся все недостатки и недоработки советского строя, все человеческие искривления. По образному выражению П. Вайля и А. Гениса государственный поезд отправился в коммунизм, а на перроне следовало забыть все ненужное: пестрого стилягу, синеносого алкоголика, толстую спекулянтку, прыщавого тунеядца.

Праздничное и даже радостное настроение творческой интеллигенции СССР того времени, хорошо передал публицист Илья Эренбург: «Несчастливых- к ответу». «У нас в стране сейчас такая праздничная обстановка. Как же можно позволить себе жить серо, скучно или быть несчастным» Общество потребует от каждого, чтобы он жил с наслаждением, с азартом, чтобы страсти кипели и мышцы играли». Советский прорыв в космос, наряду с «космической высотой» скорого и неизбежного Коммунизма заряжали и ориентировали многие произведения советской деятелей культуры и искусства, «…на поиск ответственной, реализующей большие (общественно-значимые) цели жизнедеятельности - вот чем проникнуты произведения этических и эстетических лидеров той эпохи: поэзия Рождественского и Вознесенского, кинофильмы Хуциева и Столпера, музыка Пахмутовой и Таривердиева» (цит. по А. Бузгалин). Поистине солнечным коммунистическим оптимизмом пронизана картина «Я шагаю по Москве» (1963).

Грянувшая революция в Кубе и объявление там социалистической революции (в 1961 г.) , породило в массовых кругах советского общества, и особенно интеллигенции, запрос на кубинскую революционную романтику. Приметой времени стало развешивание фото и портретов Фиделя Кастро и Че Гевары. Кубинского Ленина- Фиделя, стали просто называть «Федей». По словам Вайля П. и Гениса А., кубинская революция стала одновременно и метафорой русской Октябрьской революцией и «…современной реинкарнацией- либеральной, оттепельной революции 60-х». В условиях партийно-бюрократического диктата в СССР, кубинская революционная демократия, в глазах советских образованных граждан выступала долгожданным зарубежным союзником - с которого можно брать пример, в борьбе с косной советской партийной бюрократией.

Пережив страшное сталинское военное время, страна мечтала о мирных подвигах, например, освоении космоса и межгалактических путешествиях, научных открытиях, освоение целины... «Едим мы, друзья, в дальние края…». Романтизм эпохи того времени был потрясающим, как нигде и никогда наверное. Романтизировались истории о Революции 1917 г. и Гражданской войне (У Окуджавы- «И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной»). Наконец, 60-е годы принесли романтику бардов, из числа часто рядовой интеллигенции, которые оставляли комфортные дома ради чистой романтики, уходили в леса, горы с гитарой в руках, презирая тягу к деньгам и вещам:

«Люди посланы делами, люди едут за деньгами, Убегают от обиды, от тоски. А я еду, а я еду за мечтами, За туманом и за запахом тайги».

А в это самое что ни есть коммунистично-романтичное время политика власти, ранее направленная на осуждение культа личности Сталина и сталинских «перекосов», все время сопровождалась попятными возвращениями по привычному разносу части писателей, поэтов и художников за их «формализм» и «упаднические тенденции». Такой травли во время хрущевской оттепели подвергались писатели и поэты (А. Вознесенский, Д. Гранин, В.Д. Дудинцев), скульпторы и художники (Э. Неизвестный, Р. Фальк), режиссеры (М. Хуциев). Наиболее известным делом подобной травли стало «дело писателя» Бориса Пастернака за публикацию за рубежом романа «Доктор Живаго». В 1958 г. Пастернак был даже исключен из Союза писателей как «литературный сорняк» (как его назвали в одной из газет).

В 1962–1963 гг. состоялся ряд встреч малообразованного Н. Хрущева с представителями творческой интеллигенции, на которых он в резкой форме осудил их поиски в области новых художественных форм, указал на недопустимость идеологического плюрализма. Хамство Хрущева по отношению к отдельным представителям творческой интеллигенции переходило допустимые границы и порой имело комичный характер. Вот как это вспоминал историю про скульптора Эрнест Неизвестный, чьи творения Хрущев подверг «особой» обструкции-режиссер Михаил Ромм. Хрущев говорит: «Ваше искусство похоже вот на что: вот если бы человек забрался в уборную, залез бы внутрь стульчака, и оттуда, из стульчака, взирал бы на то, что над ним, ежели на стульчак кто-то сядет. На эту часть тела смотрит изнутри, из стульчака. Вот что такое ваше искусство!» Власть по- прежнему осуждала абсолютную свободу творчества и «лживую» концепцию «беспартийности искусства».

Тот же кинорежиссер Михаил Ромм хорошо воспроизвел эмоциональные слова Никиты Хрущева в беседе с представителями творческой интеллигенции: «Мы вас тут, конечно, послушали, поговорили, но решать-то будет кто? Решать в нашей стране должен народ. А народ- это кто? Это партия? А партия кто? Это мы. Мы- партия. Значит, мы и будем решать, я вот буду решать. Понятно?». Вот она суровая и грубая реальность, о которую как о каменный гранит разбивались все мечты идеалистов - романтиков и творцов советской социалистической культуры и искусства.

Собственно по- другому и быть не могло. Советская культура была производной от существующей тогда социоэкономической и политической системы. А она носила в себе множество далеко не социалистических черт, оставшихся от предыдущих эпох, которые так и не были вытеснены в советский период. В советской системе партия привычно диктовала свою волю не только обществу, но и творческой интеллигенции, которой она явно не доверяла. А жесткий идеологический диктат над художественным творчеством в СССР и мелочная опека над художником, неизбежно снижало индивидуальные качества самих произведений искусства в любом жанре.

Автор: Вячеслав Бакланов     Дата: 2018-11-13     Просмотров: 150    

Можно также почитать из рубрики: Советская Россия

Брежневский «закат» СССР в 1976-1982 гг.

Автор: Вячеслав Бакланов.

Поделись с друзьями:

Добавить комментарии:

сумма


; Наверх