Западничество и западники в России в XVIII веке.

Чужой между своими, он старался стать своим между чужими и, разумеется, не стал: на Западе, за границей, в нем видели переодетого татарина, а в России на него смотрели, как на случайно родившегося в России француза
В. О. Ключевский,
русский историк

В XVIII веке благодаря личным титаническим усилиям Петра I и последующих его преемников, особенно Екатерины II, российское государство: царский двор, государственные институты, включая армию, чиновничество, дворянство- стали подвергаться тотальной западнизации.

Русские императоры как первые и главные западники страны.

Не будет излишнем заявить, что Петр I- обладающей абсолютной властью в стране- был открытым и убежденным западником. Именно, своей мощной преобразовательной деятельностью, на целый XVIII век задал генеральный вектор геополитического и культурного развития страны: «быть с Европой» и «самой стать Европой». Став первым строителем имперской России, при жизни обладающим харизмой и непререкаемым авторитетом для своих потомков, Петр глубоко вспахал политическую и культурную колею прозападного развития России, с которой уже не сходили последующие императоры и императрицы. Начиная с Петра Великого, российская власть и элита на целых два века выбрала ждя себя в качестве желанного образца только одну модель общественного развития -Европу. Налицо был полный разрыв с предшествующим периодом изоляции от чуждого Запада православного Московского царства с тогдашними убеждениями в априорном превосходстве «Святой Руси» по отношению «бесовской» Европе.

При Петре I самомнение и стародавнее чувство превосходства «московитов» над «немцами» сменилось уязвленным чувством своей отсталости. В среде российских западников еще в XVII столетии все более крепло убеждение, разделяемое Петром I, что Россия является частью единой христианской Европы, только более отсталой частью, на границах восточного мира. (Подробнее смотрите мою статью «Западное влияние на Россию в XVI- XVII вв. http://historick.ru/view_post.php?id=123&cat=6 ).

А это значит, что все упирается в отставание страны, которое необходимо преодолеть с помощью реформ. Именно так сформулировал свои мысли один из деятелей петровской эпохи Салтыков: «Русские во всем сходны с западными народами, но они от них отстали. Сейчас нужно вывести их на правильную дорогу» (Уткин А.И.). В целом именно так, смотрел на эту проблему первоначально и Петр. Петр отверг высокомерные изоляционистские предубеждения своих предшественников по поводу Европы/Запада и наоборот считал Россию пребывающей во мраке невежества, из которого необходимо вывести, обратившись к западному опыту.

Он, будучи молодым царем-западником в православной стране, оставаясь при этом православным верующим, принялся со всей титанической мощью своего характера ломать вековые основы русского традиционного государства-общества. Борьба с вековым варварством во имя достижения Цивилизации, под которой понимался европеизм, стало основой его политики.

Начиная с Петра, когда Россия выбрала для себя только один ориентир — Запад, российское самодержавие всячески подражало ему и пыталось при этом стать органичной частью европейского сообщества. Более того, Петр I положил начало генетическому сближению династии Романовых с европейскими правящими домами- через регулярные династические браки- преимущественно с немецкими домами. По мнению историка Павла Милюкова, онемечивание царствующего дома Петра и всех его наследников (сыновей, дочерей, внуков) должно было по мысли Петра Великого послужить мощным стимулом к дальнейшей модернизации России, понимаемой им как всеобщая европеизация. С этого времени, как пишет Елена Алексеева, «русские монархи утверждали себя в стране скорее иностранцами, чем русскими. На них как на европеизированный монархический институт равнялась вся элита и дворянство».

Даже объявление российского царя императором (в 1721 г.) было адресовано в первую очередь Европе. Так российские самодержцы перенимали чисто европейскую имперскую традицию, уходящую корнями к античному Риму. При этом стремление походить на Запад у России вылилось в естественное стремление догнать Европу. Отсюда догоняющий тип развития страны неизбежно диктовал проведение внутренней и внешней политики с постоянной оглядкой на Запад. С XVIII в. русские цари свою международную правосубъектность рассматривали исключительно исходя из признания их Западом -Европы.

В тоже время Петра I не следуют воспринимать как слепого подражателя Запада. Лично Петр I был правителем крайне честолюбивым и мечтал через кардинальную европеизацию превратить Россию в самое могущественное и процветающее государство. В конце XVIII в. русский историк Николай Карамзин, явно указал на национальную соревновательность с Западом в политике петровских реформах. По мнению историка, «когда Петр начинал свои реформы, он как будто сказал русским: «Смотрите: поравняйтесь с ними, а затем, если сумеете, превзойдите их!» Сам Карамзин лично считал, что первоначальное копирование Запада Россией просто необходимо, чтобы сперва поравняться с тем (Западом- В.Б.), что хочешь превзойти? Собственно Карамзин, интерпретировал замыслы Петра I в таком ключе: сначала заимствовать, затем «догнать и перегнать Запад!».

Эпоха дворцовых переворотов (1725-1762) сбавила темпы европеизации страны, но не отменила ее. Все императоры и императорицы в силу своих невысоких природных данных и возможностей, тем не менее продолжали следовать намеченному пути их великим предком, имя которого было у всех на устах, даже у таких императоров как Петр III, который больше восторгался Пруссией, а не Россией. Не говоря уже о Павле I -горячем стороннике немецких порядков.

Екатерина II, в отличие от всех предшественников Петра Великого, явилась самым талантливым и единственным в своем роде преемником Петра и его дела- модернизации государственности по европейскому стандарту. Более того, при Екатерине II Российская империя качественно и количественно расширилась и укрепилась, став одной из самых сильнейших в мире. Страна при ней, с постепенным ускорением продолжила петровскую европеизацию страны, но уже более мягкими мерами, перейдя от «кнута» к «прянику». Зато буквально вширь, затронув даже провинцию. Это выразилось, в первую очередь, в расширении гражданско-правовых и экономических свобод дворянам и верхушке городов (по Жалованным Грамотам 1785 г.), но при полном сохранении и даже укреплении крепостного права (подробнее в моей статье: «Европеизированный деспотизм Петра I и просвещенный абсолютизм Екатерины II. Сравнительный анализ. http://historick.ru/view_post.php?id=227&cat=9).

Сама императрица вела активную переписку с европейскими (преимущественно французскими) просветителями; печатались в России их труды; в страну шел большой наплыв иностранцев, а русские дворяне все больше выезжали в Европу в качестве туристов и на учебу. Как свидетельствует дореволюционный отечественный историк А.Г. Брикнер, «никогда до этого русский двор не находился столь непосредственно по под влиянием умственного и литературного развития Западной Европы».

Достигнутых результатов европеизации страны при Екатерине было уже намного больше, чем при Петре I. Вот почему императрица Екатерина II в своем программном политическом сочинении — «Наказе» (в 1766 г.) высказалась определенно и уверенно: «Россия — европейская держава». Такое заявление было немыслимо даже во времена Петра. Однако подобное утверждение являлось скорее горячим стремлением петербургской власти к самопрезентации России в глазах просвещенной Европы, чем реальностью, свидетельствовавшей о полном завершении политики европеизации и просвещения.

Конечно, тщеславную императрицу Екатерину II волновало презентация России в глазах Европы. Но еще больше энергичную Екатерину II, как правительницу не менее честолюбивую, чем Петр, увлекал дух соревновательности и с Петром и с европейскими странами. К тому же, при ней Россия намного продвинулась вперед в своем могуществе, по сравнению со временем Петра.

Все время соревнуюясь с Петром I по преображению России: Петр отвоевывает Балтику и строит там города; Екатерина II отвоевывает Черное море и тоже строит там города (Севастополь, Одесса и т.д.). Огромное внимание императрица уделяет Крыму, где испокон века были поселения античных греков, от которых собственно и пошла западная цивилизация. Ее вдруг увлекает тема античности, на которой она собирается заработать себе новый политический капитал. На свет появляется во многом утопический «Греческий проект» по освобождению Константинополя и Греции от турок, с целью создания там подконтрольного ее империи государства с правящим ее внуком Константином.

Так через Крым, античную мифологию и геополитические проекты- Екатерина II стремится доказать Европе свое первородство с античной цивилизацией (по Зорину А.). Тем самым подчернуть для значимой России Европе, что отныне не Европа, а Россия есть главная наследница и новая продолжательница античного мира Греции и даже Рима (поскольку Рим перенял эстафету от Греции). Однако имперские игры российских императоров восемнадцатого столетия (включая бесчисленные войны) далеко не отвечали насущным национальным потребностям страны. Впрочем, об этом они даже и не задумывались, поскольку русско-российской нации еще не было.

Элитарно-колониальный характер западнизации России

Если задаться вопросом, на какие социальные слои и силы была рассчитана западнизация страны, начатая Петром Великим? То ответ не заставит себя ждать. Исключительно на верхние господствующие сословия и слои, а не на массовый простой народ. Во многом верхушечный характер европеизации России (в основном в военной, административной, образовательной и элитно-культурной сферах) не позволял долгое время широким массам населения страны приобщиться к светским и гуманистическим благам европейской цивилизации.

Да собственно, власть при Петре и, особенно при его преемниках не пыталась этого делать. Ведь первоначальной европеизации подверглись лишь близкий царю Петру военно-бюрократический аппарат и столичное дворянство. И только во второй половине XVIII в. новая система европеизированных и светских ценностей и сознания распространилась на основную массу провинциального дворянства. Так, впервые в истории России возникла узкая, сугубо сословная прослойка европеизированной субкультуры во главе с императорским домом, которая маргинализировала и противостояла традиционалистской православной культуре основной массы населения, фактически превращенной в колониальное население. Как пишет Кагарлицкий, «Русский народ в одно и то же время становится народом «имперским», гордящимся своими историческими победами, и народом порабощенным, в сущности колониальным».

Дворянство вслед за императорским двором ощущали себя «новыми европейцами», некой «цивилизованной расой», но отказывающей в цивилизованности своему народу, крестьянам. Впрочем, для того просвещенного века, было вполне обычным явлением, что просветительская идеология с ее свободой, равенством людей и гуманизмом, предназначались лишь для узкоэлитарного и интеллектуального слоя самих европейцев, а не для туземцев Африки и Америки и «варварских» народов Востока (смотрите мою статью Многогранность и противоречивость европейского Просвещения в XVIII веке http://historick.ru/view_post.php?id=96&cat=5).

В отношении всех «нецивилизованных» народов прогрессивные европейские мыслители не стеснялись оправдывать свой колониализм и бесчеловечную работорговлю. Поскольку для образованных европейцев они все были абсолютно «чужие», а потому их не было жалко. А вот для европеизированной российской власти и российского дворянства такими же «чужими» стали «свои» единоплеменные российские крестьяне, превратившиеся по воле царского двора во «внутренних туземцев» для своих «цивилизованных колонизаторов»- русских дворян.

Все легко объяснимо. Чтобы поднять уровень престижного потребления, жить и одеваться в соответствии с европейскими модными жизненными стандартами, нужно резко повысить степень эксплуатации своих крестьян. А чтобы эксплуатировать свой народ, элите, по выражению Валерия Соловья, «…надо порвать с ним культурно и экзистенциально; имперская власть в России должна была приобрести нерусский и даже антирусский облик. В этом случае элита могла смотреть на русских не просто свысока, но именно как на другой народ, причем стоящий значительно ниже по уровню развития и нуждающийся в руководстве и цивилизаторской воздействии». Экономический интерес русского дворянства смыкался с социопсихологическим стимулом- быть единственным Цивилизатором среди «своих варваров».

Таким образом, русская европеизированная элита (дворянство, чиновники), начиная с Петра 1, видела свою миссию в стране в том, чтобы окультуривать, цивилизовать неразвитые и невежественные российские массы, особенно крестьян. В тоже время лишая их равных с ними гражданских прав. Они относились к ним как колониальным туземцам, но к туземцам, с которыми они разговаривали на одном языке. Точь в точь, как европейские (британские и французские) колонизаторы. Те также пытались окультуривать туземцев - разных там индусов, африканцев и т.д. Тем тоже не давали равных прав с европейскими колонизаторами, в европейских колониях. Особенностью императорской России было в том, что самым бесправным и угнетаемым колониальным Туземцем был Русский Народ- не менее 90% всего населения. Такой вот просвещенный социальный расизм.

Собственно крестьяне это прекрасно чувствовали. Их ненависть к «чужим барам», «чужим» чиновникам, офицерам, во всем «чужой» для них власти весь восемнадцатый век только возрастала. Крестьянские бунты, поджоги имений, зверские расправы над семьями помещиков- все эта превратилось чуть ли не в будни императорской и вестернизированной России. Особенно ярко это появилось во время масштабного пугачевского восстания 1773-1775 гг., которое высветило характер невиданного ранее ожесточения почвенных российских низов и вестернизированных верхов. Неудивительно, что восставших крестьян помещики боялись намного сильнее, чем возможный приход чужеземных армий - турок, французов, немцев. И точно также не перед Наполеоном дрожали российские верхи в «Отечественную войну 1812 г.» (такой она была названа позже), а перед «своими» крестьянами, всерьез опасаясь новой «пугачевщины».

О культурно-западническом перевороте в России

Европеизация быта, повседневной жизни и образованность, по крайней мере, верхушки общества становятся еще одной важнейшей характеристикой создаваемой «регулярной» или «новой России». Но на практике европеизированный быт, светское европеизированное образование буквально насаждалось государством силой - «насильственный прогресс». Разрыв с прошлым подкреплялся даже радикальным изменением в одежде. Еще в 1698 г. появился знаменитый указ царя Петра о брадобритии и ношении «немецкого» платья. Опять же этот указ, как и последующие действия правительства, в культурно-бытовой сфере предназначались исключительно для узкой элиты страны и отдельным сторонам административной, военной жизни. Вот только культурный переворот в стране Петр совершал с помощью необузданного насилия.

В то же время сама европеизация российской элиты на всем протяжении XVIII в. проходила под знаком имитационного, игрового, подражательного характера, а не воспроизводства сущностных инновационных институтов Запада (например, судебную систему или договорно-правовой тип общественного устройства). Особенно ярко это проявлялось в повседневной культуре русской элиты. По мнению культуролога А.Я. Флиера, российское «европеизированное» общество во всех социально-престижных проявлениях было театрализированным: люди постоянно чувствовали себя на сцене «театра Истории». В дворянском слое сложилась своеобразная культура «театрального жеста», связанная с маскарадностью, аффективностью, имперским лицедейством. Театральность особенно проявлялась в повышенном внимании к внешнему облику. Отсюда такое болезненное внимание уделялось одежде, прическе, косметике (Там же).

Конечно, переодевание в европейскую одежду можно рассматривать как игровую имитацию, но с другой стороны ношение европейской одежды стало своего рода маркером: быть «своим», быть «передовым европейцем». В то время как ношение бороды и длинной традиционной одежды (как носила русская знать в XVII веке) стала восприниматься как признак дремучей отсталости, варварства. Неслучайно исследователь Евгений Акельев считает, что преобразование внешнего облика российских подданных рассматривалось царем и его сподвижниками как подлинное преображение России. Но все равно это была сознательное переделывание русского человека- россиянина под западный стандарт, с явной установкой, что чужое во всем лучше национального, поскольку оно «передовое». Имитация, театрализованность русской элитарной культуры XVIII века проявилось в искусстве, которое носило во многом подражательный западному искусству характер, поэтому не явилось серьезным культурным достижением страны по сравнению с XIX веком - когда наступил настоящий культурный расцвет. Но в то же время было бы неверным считать российскую европеизацию политикой сознательной имитации.

И все-таки показательно как воспринял смерть Петра Великого российский посол в Стамбуле И.И. Неплюев, в 1725 г., что описал затем в своих мемуарах: «Я омочил ту бумагу слезами… и ей-ей не лгу- был более суток в безпамятности; да иначе бы и мне и грешно было: сей монарх отечество наше привел в сравнение с прочими, научил узнавать, что и мы люди (курсив автора); одним словом, на что в России ни взгляни- все его началом имеет». Кстати, слово «люди» и производное от него слово «людскость» в русском языке первой половины XVIII века означало по смыслу слово цивилизация и цивилизованность». (по Р. Вульпиус). Таким образом, в среде русских западников того времени масштабные вестернизаторские реформы Петра I- воспринимались как синоним необходимой прививки Цивилизации «варварском народу», до этого времени не имеющего правом так себя называть.

Петербург- как единственный западный город в империи

В отличие от всех русских городов Петербург, как новая столица империи строился по заранее заданному плану, как город, который должен не только не походить на все города страны, а стать своего рода моделью для модернизации империи по западному стандарту. Все здания в нем должны были символизировать новую европейскую Россию. По мнению Флиера, новая столица империи Санкт-Петербург во многом был имитацией европейских городов и должен, по замыслу его строителя, быть нечто вроде «европейского выставочного центра» в азиатском пространстве для европейцев и европейской моделью и городом-сказкой для самих россиян.

Действительно Петербург сразу же приобрел непривычные для традиционных православных русских городов внешние черты, сближающие его с европейскими столицами. В течение всего восемнадцатого столетия архитектура Петербурга непрывно вбирала в себя модные европейские западные художественные стили. «Голландское барокко сменилось пышным итальянским, на смену которому почти на сто лет пришли три разновидности так называемого классицизма, а потом другие стили. И все они в городе соседствовали, сосуществовали, боролись, и в то же время сплавлялись в нечто единое, грандиозное» (А. Морган). Не случайно Петербург так полюбили иностранцы, создавая здесь целые колонии.

Знакомство и жизнь в городе самих россиян также меняло у них преставление о своей стране. По словам авторов коллективного труда, «русский человек, помещенный в иное, чем в старинных русских городах, городское пространство Петербурга, живший теперь в каменном, построенном по европейским образцам доме, где его окружали предметы европейского быта, одетый в европейское платье и получивший начальное светское образование, волей-неволей кардинально менял образ жизни, формы времяпрепровождения, стиль и характер отношений с членами своей семьи» (цит. по Всемирная история. Т. 4. 2013.).

Разумеется, творческая имитация европейских городов в строительстве Петербурга присутствовала. Петербург в глазах отечественных и зарубежных современников XVIII - XIX вв. всегда воспринимался как самый «нерусский город». Но главное его значение по мнению философа Владимира Кантора, состояло в том, что Петр - как творец города и империи, через столицу- Санкт-Петербург по европейски пытался перестроить всю Россию. Именно новая столица в противовес традиционной Москве должна, по замыслу Петра, была выступать образцом, примером для изменения варварских нравов и обычаев населения страны и прививки им европейских ценностей (по Кантору В.К.).

Другими словами, через Петербург должно было состояться «опетербурживание» всей России. Вот только на это у власти не хватило необходимых ресурсов. Но главное другое. Культурные и ментальные основы российской цивилизации по определению не вписывались в западноевропейский стандарт.

Французомания в России

Проникновение в России западных ценностей во многом зависило от избранной страны в качестве культурного донора. Причем как всегда все определяло личный вкус царствующей особы. Петру I нравились голландские и немецкие порядки, нравы и культура. Неслучайно строившиеся каналы в Петербурге должны были по мысли Петра напоминать полюбившийся ему Амстердам. Александр Герцен даже называл Петра первым русским немцем. Его восхищало в немцах практичность и целесообразность. А вот к французской культуре и моде царь относился прохладно. Французомания или галломания Россию накрыла уже тогда, когда французский язык и культура в течение полувека господствовали в Европе.

Собственно галломания в России началась в период правления Елизаветы Петровны (1741-1761). Полугодичное правление Петра III (1762) с его личным увлечением всего прусского стало кратковременным эпизодом в массовом увлечении русским дворянством и царским двором- французской культурой. Однако особенно ярко развитие этого феномена проявилось во время царствования Екатерины II (1762-1796). Уже тогда французомания в России порой принимала гротескные формы.

С точки зрения В. Ключевского, в царствование Елизаветы Петровны (1741–1761) появились два любопытных представителя того дворянского общества, получившие названия «петиметра» и «кокетки». «Петиметр — великосветский кавалер, воспитанный по-французски; русское для него не существовало или существовало только как предмет насмешки и презрения; русский язык он презирал столько же, как и немецкий; о России он ничего не хотел знать и также презирал ее. Кокетка — великосветская дама, воспитанная по-французски, ее можно назвать родной сестрой петиметра».

Сатирически описывал портрет типичного московского барина екатерининского времени поэт Николай Батюшков. «Пользуясь всеми выгодами знатного состояния, которым он обязан предкам своим, он даже не знает, в каких губерниях находятся его деревни; зато знает по пальцам все подробности двора Людовика XIV по запискам Сен-Симона, перечтет всех любовниц его и регента, одну после другой, и назовет все парижские улицы».

По словам историка императорской России А. Г. Брикнера, «высшие слои общества, сделавшиеся при Петре Великом питомцами западноевропейской цивилизации, не переставали и после того находиться под влиянием приемов общежития германских и романских народов. Мало того: влияние нравов и обычаев, литературы и науки Запада на Россию постепенно усиливалось во время царствований преемников Петра. <...> В особенности Париж был в это время весьма часто целью поездок русских за границу. Усилилось влияние французской литературы, французского искусства на нравственный кругозор высшего русского общества. <...> Энциклопедическое образование давалось русским легко: не сделавшись при Петре немцами, голландцами и англичанами, русские после Петра обнаруживали некоторую способность превращаться в полу-французов».

Русская классическая литература оставила немало комичных персонажей (особенно ярким является Митрофанушка из «Недоросля»), увлеченных низкой европейской культурой потребления. Однако в целом знакомство через различные каналы (от чтения книг и частных поездок за границу до учебы в университетах Европы) с передовой европейской культурой расширяло знания русских дворян, наполняло отечественную действительность передовыми гуманистическими смыслами и идеалами.

Французский посланник Брейгель, еще в 1763 г. писал, что еще при Елизавете Петровне многие молодые русские дворяне получали образование в Женеве и возвращались домой, «наполнив ум и сердце республиканским духом». Далее он пишет: «Не нужно было особенно близкого знания России, чтобы заметить, до какой степени все умы увлекаются свободой». Массовая галломания и увлечение свободолюбивой французской просветительской литературой (особенно Вольтером) в правление Екатерины II было далеко не безопасным для чувствительных умов в условиях российского самодержавного деспотизма и крепостнического рабства.

Просветительская идеология ставила некоторых совестливых дворян в состояние непримиримой вражды с окружающейся действительностью, с которой было нелегко примириться. Трагичным исходом такого диссонанса является пример ярославского помещика Опочинина: он в 1793 г. покончил жизнь самоубийством. В предсмертном завещании (письме) он так объяснил свой поступок: «Отвращение к нашей русской жизни есть то самое побуждение, принудившее меня решить своевольно свою судьбу» (цит. по Ключевскому В.О.). Показательный пример.

Об отторжении и почвенной реакции на вестернизацию

Широкое приобщение к европейским ценностям и культуре делало вестернизировавшуюся российскую власть и элиту убежденными в способности цивилизовывать не только свой народ, но и народы своих восточных окраин. Именно в правлении Екатерины II Россия впервые стала практиковать на своей имперской периферии цивилизаторскую миссию приобщения «своих азиатов» к европейским ценностям (подробнее в статье на сайте «О «недоевропейскости» и о цивилизаторской миссии Российской империи» http://historick.ru/view_post.php?id=50&cat=1). Причем, это было в то время, когда более половины русского крестьянского населения фактически находилось в рабстве, у своих, европейски образованных господ. На них власть даже и не пыталась распространять европейскую просветительскую гуманную идеологию, полностью отдавая их на попечение своих помещиков-рабовладельцев.

В то же время заимствование чужих инноваций всегда чревато конфликтом с национальными традициями, менталитетом. Американская исследовательница Лия Гринсфельд в своей фундаментальной работе «Национализм. Пять путей к современности», указывает на такую проблему, как психическая неудовлетворенность обществом, которое копирует с эталонного образца путем отвержения своих традиций. Поскольку в собственном восприятии подражателя образец был лучше подражания, то связь между образцом и подражанием скорее подчеркивала несовершенство подражателя, и реакция на источник заимствования обычно принимала форму ressentiment (сложное чувство зависти, ненависти, злобы и обиды). Отсюда вместе с искренним восхищением перед Западом у русского европеизированного дворянства стало возникать чувство собственной неполноценности, постепенно переходящее в зависть к Западу. А зависть и осознание своей слишком очевидной и потому невыносимой отсталости стали сменяться ненавистью и отрицанием Запада.

Так, уже в XVIII в. в среде части русской дворянской элиты появилась особая категория «почвенников», публично восхищавшихся всем традиционным, самобытным, национальным и отвергавших заимствование всего, даже, безусловно, полезного, с «ненавистного Запада». Такова парадоксальная логика, любви и ненависти, которая, как «заноза», на века застряла в русском национальном самосознании.

В таком контексте для полной победы европеизации России русским надо было всего-то отказаться от своей, чуждой Западу этнокультурной и конфессиональной идентичности, в первую очередь от православия. Но сотворить из православных русских стопроцентных европейцев было не под силу даже и всесильному самодержавию, если даже такие планы и были, то реализовать их было невозможно. Неудивительно, что, несмотря на все показное «офранцуживание» русского чиновничества и дворянства, в Европе им отказывали в природной европейскости и равенстве с собой.

На эту тему, указывая на противоречивую и конфликтную проблему самоидентификации русских дворян того времени у себя на родине и за границей, блестяще высказался В. Ключевский, который составил незабываемо гротескно точный портрет русского дворянина того времени: «…Чужой между своими, он старался стать своим между чужими и, разумеется, не стал: на Западе, за границей, в нем видели переодетого татарина, а в России на него смотрели, как на случайно родившегося в России француза. Так он стал в положение межеумка, исторической ненужности…». Таким образом, несмотря на все старания и ухищрения, «своим» русский европеец на Западе так и не стал и зачастую оставался объектом насмешек европейцев своей подражательной «европейскостью». «Отрезвление» от европейского «дурмана» произошло чуть позже, после Отечественной войны 1812 года и выхода в свет «Истории государства Российского» Карамзина.

Идеализация Европы в российской элитной среде продолжалась весь XVIII век и только под влиянием бесчеловечного террора Великой Французской революции и последующих наполеоновских войн стремление к тотальной европеизации стала уступать критике Европы. Что в итоге? Удалось ли России в ходе вековой политики европеизации стать частью Запада? Разумеется, нет. Первоначальные цели Петра в течение XVIII в. так и не были достигнуты. Вестернизация коснулась лишь узкого элитного слоя страны. А, господствующая самодержавно-крепостническая система блокировала развитие главного вектора европейской цивилизации — буржуазный строй с его правовым равенством и демократией для всего населения страны. На тот момент не сказала своего полного слова самобытная русская культура, которая находясь на орбите русско-православной цивилизации, неизменно отторгала чужеродные цивилизационные заимствования. Это случится чуть позже.

И, тем не менее Россия сделала кардинальный поворот в сторону Европы, отвернувшись от своей самобытной периферийности. Чем? Во-первых, довольно плотным включением в миросистемные связи с Европой, во-вторых, отходом от традиционализма и светской культурной элиты, в-третьих, развитием автономного от государства феодального дворянского сословия (правда, эта автономность во многом блокировалась нахождением дворян на государственной службе). Этот поворот во многом оказался успешным, даже несмотря на сопротивление большинства общества, поскольку мощная вертикаль власти и российская элита в первую очередь были европеизированы, пусть даже во многом поверхностно и даже театрализованно.

Автор: Вячеслав Бакланов     Дата: 2018-02-01     Просмотров: 406    

Можно также почитать из рубрики: Петербургская Россия

Автор: Петр
Дата: 2018-02-01

А чтобы делала Россия, если бы Петр 1 ее силой не заставил обратиться к передовому Западу? Где бы все тогда были? В большой географической лоханке.

Автор: Виктор
Дата: 2018-02-01

Петру. Русь еще во времена Ярослава Мудрого была высокоразвитой, когда ойропейцы были неграмотными и не мылись

Автор: Кузьмич
Дата: 2018-02-02

Есть версия о том, что когда Петр поехал в Европу с посольством в конце 17 в., то его там подменили. Русского Петра убили, а приехал настоящий немец. Он то и начал онемечивать Россию.

Автор: Carl
Дата: 2018-02-02

Западнизация нужна была России чтобы ускорится. Но ускорилась ли она? Может еще больше нажила новые проблемы)))

Поделись с друзьями:

Добавить комментарии:

сумма


; Наверх