О силе и бессилии путинизма.

Автор: Вячеслав Бакланов

Модернизация в теории и практике.

Автор: Вячеслав Бакланов
  • Главная >>
  • Окраины Империи >>
  • От политики православно-центризма к политике европоцентричной «людскости» на восточных окраинах в XVIII веке.

От политики православно-центризма к политике европоцентричной «людскости» на восточных окраинах в XVIII веке.

Цивилизация настигнет все народы, кроме тех, у кого нечего украсть.
Вольтер,
(французский мыслитель)

Проведение административной политики на окраинах во многом зависело от восприятия Центром покоренных окраин, а оно со временем менялось. Например, в XVI – XVII веках к кочевой знати татарских родов российская власть относилась более уважительно, чем в XVIII веке. Сказывалось длительное господство над русскими князьями ордынских ханов Чингизидов. Тот факт, что мусульманской татарской знати разрешалось иметь крепостных русских крестьян, говорит о многом. Зато русским помещикам запрещалось иметь в качестве крепостных мусульман.

Впрочем, это не отменяло православноцентричную картину мира русской элиты того времени, исходя из которой неправославный Запад рассматривался российской властью и особенно церковью как более мощный и опасный враг, хотя религиозно и культурно более близкий, чем Восток. Сложнее было с Востоком. Период наибольшего влияния Востока (он был в правление Ивана Грозного) к середине XVII века уже прошел. В этот период в условиях господства изоляционистской политической модели московские цари относились к Востоку нейтрально и отстраненно.

Однако в XVIII веке в условиях господства европоцентричной картины мира отношение российской власти к кочевникам и всему Востоку в целом меняется, оно становится более пренебрежительным, Восток наделяется более низким статусом. Весь нехристианский и, особенно, кочевой Восток воспринимается как полный антипод христианской и европеизирующейся России. И если термин «Запад» в русском языке ассоциируется с понятием цивилизации, точнее христианской цивилизацией, то термин «Восток» с полной противоположностью звучит как не-цивилизация.

При этом в русском языке первой половины XVIII века существительные цивилизация и цивилизованность практически не употреблялись, а эти слова заменялись термином «людскость» (Р.Вульпиус).Именно этот термин употреблялся российскими чиновниками, соприкасавшимися по долгу службы с представителями полукочевого и кочевого Востока – башкирами, калмыками, казахами и т.д.

В употребление термина «людскость» в первой половине XVIII в. явно прослеживаются оттенки колониально-цивилизаторского превосходства над отсталыми в плане «цивилизации – людскости» восточными подданными империи. Полукочевники и кочевники (башкиры, ногайцы, калмыки и казахи) в глазах российских цивилизаторов XVIII века являются в силу отсутствия оседлого образа жизни, наличия взаимных набегов, безусловно, варварами, далекими от идеала «людскости».

Отсюда ставится сложнейшая задача перевести их в состояние оседлости, русской европеизированной культуры, которая и соотносится с этим идеалом. И на пути приобщения бродячих народов к данному идеалу российские чиновники-цивилизаторы пытаются составить своеобразную градацию своих восточных подданных в свете приобщения или приближения их к людскости – цивилизации.

В середине XVIII в. возникает своеобразная градация народов: первое место занимают казанские татары в силу их оседлого образа жизни и достаточно высокого уровня культуры в рамках исламского образования. На второе место претендуют полукочевые башкиры, которые в этот период подверглись сильному воздействию со стороны имперской администрации и русских переселенцев.

Об этом свидетельствует доклад императорскому правительству генерал-майора Алексея Тевкелева и чиновника высокого ранга Петра Рачкова, в котором описывается политическая ситуация в 1759 г. в казахских жузах, Малом и Среднем. Описывая обстановку среди кочевых казахов, оба чиновника сравнивают их с башкирами в плане приближения их к людскости и делают вывод о том, что башкиры, которые были народом варварским, благодаря общению с русскими стали исправляться (приходят в «подданническое послушание») и все более приближаются к состоянию цивилизации – людскости, в отличие от кочевых и «подданически непослушных» казахов. Но при этом оба чиновника заверяют правительство, что вслед за башкирами дорогой приобщения к цивилизации – людскости неизбежно последуют и казахи (Р.Вульпиус).Таким образом, можно заключить, что кочевые народы – калмыки и казахи – занимают 3-е место в цивилизаторской шкале восточных подданных российской империи.

Безусловно, еще более низкое место в подобной шкале займут коренные народы Севера и Сибири (находящиеся на стадии дикости, как свидетельствуют документы того времени), однако эти народы в то время и вовсе находились за пределами цивилизаторской миссии петербургской империи.

Модернизаторский «пыл» и нетерпение, свойственные политике Петра I, проявляются не только в российском Центре, но и на его восточных окраинах. Уходит в прошлое политика гибкого и мягкого освоения азиатских территорий, когда власть была недостаточно сильна, чтобы проводить ускоренный интеграционный курс. В XVIII веке петровская модернизация, безусловно, усилила возможности центра в освоении окраин.

В первой половине XVIII века возобладал курс на установление прямого подчинения и насильственной христианизации, как язычников, так и мусульман. При этом христианизация азиатских народов властями воспринималась как модернизация населения, которое сильно отличалось от центральной России по уровню культуры и быта. Такой подход российской власти в целом отвечал распространенным в то время в Европе представлениям, что развитие просвещения и культуры можно достигнуть посредством христианизации варварских и неевропейских народов.

По сути, идеальное состояние людскости в XVIII веке было тождественно полной христианизации, а значит и предусматривало отказ от всех нехристианских культов и принятие христианской, а в России – православной веры. Дискриминация нехристианских народов проявилась уже в правление Петра I. Так, в 1713 г. мусульманским помещикам было в приказном порядке предложено перейти в православие, в противном случае их имения, населенные русскими крестьянами-христианами, отбирались (А. Каппелер).

Политика христианизации нерусских народов резко усилилась в правление Анны Иоанновны (1730-1740) и, особенно, Елизаветы Петровны (1741-1761). При них «дикие» народы Сибири, Дальнего Востока, мусульманское население Поволжья стали подвергаться целенаправленной и жесткой христианизации, сопровождающейся насильственными мерами. Обращение неправославных подданных становится задачей специально учрежденной «Комиссии по делам новообращенных». Период ее существования (1740–1764) ознаменовался наиболее агрессивными нападками на религиозные учреждения нехристиан, будь то мусульмане или язычники (Р.Вульпиус).

После первых акций крещения при Петре I с 1740 г. переход в православие стал подкрепляться экономическими мерами воздействия. Например, новокрещенных освобождали на три года от подушной подати и вовсе от обязанности поставлять рекрутов на военную службу. Освобождение от повинностей тех, кто добровольно согласился принять христианство, шло рука об руку с утяжелением налогового бремени и рекрутчины для нехристиан. Они должны были возмещать государству потери от освобождения налогов и рекрутской повинности так называемых новокрещенов своего же сообщества. Эта мера оказалась очень действенной для мордвы, чувашей, марийцев и удмуртов, большинство которых перешли в православие. Хотя для них принятие христианства во многом было формальным актом и затрагивало их культуру поверхностно.

А вот массовое принятие татар и башкир в христианство провалилось. Не помогли и крайние меры: закрытие и разрушение мечетей (были разрушены 418 из 536 мечетей в этот период) (А. Каппелер). Также принудительно переселяли мусульман от новокрещенов, для того, чтобы на последних не оказывалось «вредное» религиозное воздействие. Наступательная политика правительства на ислам вызвала отчаянное сопротивление, сопровождающееся вооруженными восстаниями (особенно среди башкир). Восстания и открытые проявления недовольства играли решающую роль. Так, восстание башкир под предводительством Батырши в 1755 году заставило правительство Российской империи пересмотреть свое отношение к мусульманам.

В результате, начиная с 1755 года, российское правительство постепенно отказывалось от своих прежних агрессивных методов по отношению к исламу и язычникам. Дополнительные повинности для них были отменены, Казанский архиепископ Лука, известный своим миссионерским фанатизмом, был переведен в Белгород, а инструкции по переселению татар были значительно смягчены. Екатерина II отменила большинство дискриминационных мер, а в 1773 г. появился закон о религиозной веротерпимости и запрете православных иерархов вмешиваться в дела мусульманских общин.

Под воздействием идей просвещенного абсолютизма Екатерина II вернулась к практике традиционного сотрудничества с мусульманскими элитами. Но это не означало, что теперь к исламу власти относились как к вероисповеданию, равному православию. Российский закон по-прежнему запрещал мусульманам, обращенным в христианство, возвращаться к исламу. Да и традиционный образ жизни восточных подданных императрицы вызывал у властей желание его оцивилизировать. Однако изменились в сторону смягчения формы сотрудничества имперских властей, с мусульманским духовенством. Например, в 1784 г. для мусульманской аристократии снова открылся путь вступления в ряды российского дворянства, но уже без права иметь или вернуть себе русских крепостных.

Мусульманское духовенство в 1788 г. по высочайшему Указу в 1788 г. получило новую организационную форму в виде собственного ведомства – «Магометанского духовного собрания» под руководством муфтия в центре в Уфе. Примечательно, что все муфтиаты (другой был открыт в Бахчисарае в 1794 г.) содержались за счет казны. Власть разрешила мусульманам открывать религиозные школы – мектебы, а также мусульманские высшие учебные заведения – медресе, готовившие кадры священнослужителей для мечетей. Но из всего мусульманского российского населения предпочтение отдавалось татарам – мусульманскому народу, наиболее высокостатусному в христианской империи.

Неслучайно, что именно татарские купцы получили торговые привилегии от правительства в торговле с Востоком (П.В. Верт). Это вскоре позволило включить казахскую степь и Среднюю Азию в сферу российских интересов. Здесь татар правительство выгодно использовало в качестве проводников российского влияния на Востоке. В основном именно татарские купцы проложили путь русской торговле в Центральную Азию, татарский язык долгое время, вплоть до XVIII в., выступал в качестве одного из языков дипломатической переписки и устного перевода при сношениях российского правительства и наместников пограничных областей с соседними тюрко-мусульманскими, нетюркскими и немусульманскими государствами.

В XVIII веке с изменением имперской политики меняются и образы имперского Центра на восточных окраинах России. Традиционно русские цари на Востоке именовались «белыми царями». Такое наименование правителей России сохранилось и в XVIII в., несмотря на появление новой императорской титулатуры. Например, казахи на протяжении всего XVIII в. в посланиях ханов и султанов к российским царям на имя Петра I, Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Екатерины II обращались к ним «белый царь», «белая царица», «великий белый царь», «великий государь белый царь», «белая и великая царица и государыня» (В. Трепавлов). Таким же именем называли русских императоров башкиры и калмыки. При этом и те и другие подчеркивали свой зависимый статус, не от царской администрации, а лично от белого царя, тем самым стараясь доказать российским властям свою автономию и самостоятельность в вопросах внутренней жизни.

Несмотря на различие в вере, языке и культуре, вплоть до начала XVIII века образы российской власти и особенно образ белого царя у восточных подданных российского государства в целом оставались позитивными. Но изменившиеся отношения между Центром и окраинами в XVIII веке повлияли и на изменение представлений о российской власти. Государство начинает политику жесткой унификации и христианизации, вводит рекрутскую повинность, подушную подать для поволжских народов.

Особенно сильным раздражающим фактором для народов Поволжья и Зауралья явилось русская переселенческая политика и захват исконных земель. Ситуация сразу же изменяется, причем не в лучшую сторону. И уже у башкир, например, в первой половине XVIII в. зреет убеждение, что «на их башкирский народ от России доброго не имеется» (В. Трепавлов). Башкиры стали обвинять российские власти в нарушении их прежних договоренностей с русскими царями, а именно в том, что башкирская знать получила от царей грамоты с подтверждением прав на вотчинное (наследственное) владение своими исконными землями в обмен на службу и уплату ясака.

Причем, как ранее указывалось, свое подданство белому царю башкиры рассматривали как свой свободный выбор, как результат взаимного согласия с ним. Но совсем по-иному понимали шертную (договорную) грамоту русские цари, а затем императоры. С точки зрения российских властей, однажды подписав и затем, подтвердив ее, тот или иной народ уже находится в безусловном подчинении российской власти, и только государственная слабость России в XVI – XVII веках не позволяла превратить формальное подданство в реальное.

Жесткая унификаторская политика Центра приводит к многочисленным башкирским восстаниям. В 1754 г. башкиры так объясняли свое очередное восстание: «Если они (русские) оскорбляют нашу веру, насильно обращают нас в свою веру, меняют повинности, которые мы несли по обязательству с прежними падишахами, и разоряют наше достояние и имущество, давайте и мы, оскорбим их веру и разорим их имущество; тогда и наши вести дойдут до падишаха, и суть наших дел будет разобрана с полнотой и справедливостью» (В. Трепавлов). Но челобитье – обращение к царю, минуя все промежуточные инстанции, было отменено Петром.

Таким образом, как пишет Трепавлов, восстание оказывалось последним средством достучаться до российского государя, побудить его обратить внимание на бедственное положение своих далеких подданных. При этом всю ответственность башкиры возлагали на царскую местную администрацию, в то время как царь был вне подозрений. Стоит отметить, башкирские повстанцы поднимались не столько против российской власти, сколько против ее злоупотреблений. Это доказывает, что, несмотря на отдельные факты сепаратизма, башкиры уже не видели себя вне России.

Чуть более отчужденно воспринимали русскую власть кочевые калмыки, к тому же находившиеся под религиозным и духовным влиянием буддийского далай-ламы. Однако это не мешало калмыцкой знати безуспешно просить русских царей включить их в состав российского дворянства. Еще большее недовольство вызвало у калмыков конец былой самостоятельности (как было при хане Аюке) и появление русских, украинских и немецких переселенцев и колонистов на их кочевьях.

Поскольку попытки калмыков защитить свои земельные владения и свои прежние права успеха не имели, то они выбрали испытанный кочевой способ изменить ситуацию – вернуться на старую родину. В 1771 году более 100000 калмыков под предводительством хана Убаши ушла с Волги на Восток. Однако только малая их часть – уцелевшие остатки – достигла цели, остальные были перебиты казахами, киргизами и маньчжурами или погибли во время тяжелого перехода. Зато исход большей части калмыков позволил властям вскоре ликвидировать ханство и включить его под непосредственный контроль имперской администрации.

Оседлый образ жизни русских в XVIII столетии в целом негативно воспринимался кочевой знатью, как калмыков, так и джунгар и казахов. Так, джунгарский хан Галдан-Церен в обращении к казахскому хану Абулхаиру писал: «Когда он, Абулхаир, перед белой государыней стоит на коленях, то ему, Галдан-Церену, неприятелем находится. Поскольку мы (казахи и джунгары) – ястребы, а перед оной вороной (российской императрицей) мы не станем на колени, ибо де они (русские) тележные, а мы узбеки (кочевники ) и ежель де вы на российских понадейтесь, то наши калмыки вас… будут бить» (В. Трепавлов).

Тем не менее это обстоятельство не стало препятствием для многочисленных актов принятия в российское подданство кочевых казахов в XVIII в. Кроме того, образ России в глазах казахов того времени был более положительным, чем образ Цинского Китая, стремящегося к жесткой ассимиляции покоренных народов, или тем более Джунгарского ханства, угрожающего самому существованию казахских жузов. Казахи были поставлены в ситуацию выбрать из трех зол (Россия, Китай, джунгары), наименьшее. И таким выбором стала Россия с ее более толерантной политикой к подвластным народам, чем у Китая и Джунгарского ханства.

К тому же казахи на примере калмыков, ногайцев и других кочевников были наслышаны о чрезвычайно льготных условиях российского протектората-подданства. Неслучайно, оговаривая условия российского подданства, казахи Младшего жуза в 1731 г. сразу же пожелали, чтобы условия этого подданства для казахов были такими же, как были в начале XVIII в. у башкир и калмыков. То есть русские цари должны защищать казахов от других народов, а они готовы за это служить российской короне и платить ясак.

В тоже время казахов никак не устраивала сама возможность вмешательства царской администрации во внутреннюю их жизнь, как это уже происходило в первой половине XVIII века в отношении башкир и калмыков. Их устраивал тот формальный сюзеренитет восточных народов России, который наблюдался в XVI – XVII вв. Такой формальный протекторат в пользу России позволил бы казахам сохранить свою фактическую самостоятельность и, что самое главное, обезопасить себя от вторжения агрессивных и могущественных соседей.

Неслучайно почти весь XVIII век казахи Младшего и Среднего жузов воспринимали свои отношения с российской империей не столько как подданство, сколько как военный и политический союз (В. Трепавлов). И надо сказать почти на всем протяжении XVIII века отношения между казахской знатью и Российской империей были подобны отношениям старшего и младшего партнеров. Дело заключалось не только в нежелании казахских ханов, султанов идти на большие уступки России. Сами российские власти на тот момент, исходя из неблагоприятной международной ситуации в Центральной Азии и из отсутствия своих ресурсов, просто были не готовы к интеграции казахских орд в российское пространство.

Более того, на деле российское правительство даже не требовало от казахов Младшего жуза уплаты ясака, не вмешивалось в дела внутреннего управления и не привлекало казахскую конницу в военных походах. То есть даже оговоренные условия российского протектората для казахов были еще более формальными, что ставило казахские кочевые государственные образования (жузы) в фактическую независимость от России.

На протяжении всего XVIII столетия российские власти демонстрировали разные приемы и методы административного, социально-экономического и культурно-религиозного освоения своих восточных окраин: от предельно жестких и форсированных до более гибких и мягких. Однако общей вектор этой политики заключался в стремлении все больше унифицировать с остальной частью страны свои азиатские окраины и распространить на них общеимперскую систему управления и судопроизводства. А это, в свою очередь, не могло не вызвать и вызывало большее сопротивление нерусских народов восточных окраин.

Автор: Вячеслав Бакланов.     Дата: 2014-10-30     Просмотров: 1214    

Можно также почитать из рубрики: Окраины Империи

Автор: Иван
Дата: 2014-10-30

Да, без татар пришлось бы сложно управлять другими мусульманами в Российской империи.

Автор: Иван
Дата: 2014-11-02

Мусульманский мир в то время отдыхал и не производил экспансии. Османская империя начала клониться к закату. Но обратить мусульман в христиан еще никому не удавалось.

Автор: Александр
Дата: 2014-11-09

Советский проект отчасти нивелировал различия между христианским и мусульманским населением нынешней России и позволил сформировать некую единую общность, до полного единства было, конечно, далеко и тогда, но все же он во многом позволил устранить имеющиеся противоречия.

Поделись с друзьями:

Добавить комментарии:

сумма


; Наверх